Философ и редактор V-A-C Карен Саркисов о философском факультете и самообразовании

Герои рубрики «Самообразование» рассказывают, чему они учились и учатся сейчас. В новом выпуске старший редактор и куратор фонда V-A-C Карен Саркисов — о том, как школа парализует любознательность, чему учат на философском факультете и почему, чтобы оправдать свою лень, нужно много работать.


Фонд V-A-C занимается развитием и поддержкой российского современного искусства через выставки, образовательные и издательские проекты. 26 апреля вместе с ММОМА фонд открывает выставку-спектакль «Генеральная репетиция».


Я учился в самой обыкновенной типовой школе в Перове, планировка которой точно соответствует школе в фильме Валерии Гай Германики «Все умрут, а я останусь», поэтому он всегда вызывал у меня легкую оторопь и содрогание. Честно говоря, старшая школа была для меня, наверное, худшими годами в жизни. В ней был сделан упор не столько на педагогическую сторону, сколько на дисциплинарную. Я же всегда не очень понимал статусы и авторитеты, плохо их считывал и считал учителей за равных, но это не работало. В 11-м классе я оказался в жесткой конфронтации с классной руководительницей, и меня даже хотели выгнать, причем я никогда не был оголтелым хулиганом или проблемным ребенком, учился средне. Началось все с глупого эпизода: я, кажется, отказался дежурить в классе, потому что нужно было ехать на подготовительные курсы в университет — у меня тогда были свои приоритеты. К тому моменту накопилась уже критическая масса неудовлетворения мной, поэтому случился конфликт. Был педсовет с участием директора, где решался вопрос о моем выдворении из школы. В итоге меня оставили, потому что подумали, что жизнь моя и без того пошла по косой траектории и ничего хорошего со мной уже не будет.


Понятно, что к организованному институционализированному образованию я уже в школе стал относиться плохо. Школа была для меня тем, что подавляет любые зачатки самостоятельного мышления, парализует любознательность и препятствует дерзновению духа. Мне казалось, так везде. У меня не было особенных талантов, но была смутная гуманитарная ориентация, поэтому в 11-м классе я решил идти на философский факультет Московского университета. Во многом поступление на него было шагом в неизвестность, потому что я плохо представлял себе, что это такое. У Кьеркегора есть такой термин — «прыжок веры»: он не учитывает рациональных доводов и даже примиряет противоречия. Так и было в моем случае.

На тот момент важным цивилизующим хабом в моем районе было книжное кафе «ПирОГИ». Там мы прогуливали школу, просиживали часами. У меня был достаточно тесный круг друзей с взыскательными интеллектуальными запросами, мы рано начали читать философию и модернистскую литературу, такой стандартный подростковый набор: Ницше, Фрейд, Сартр. Позже ходили на поэтические вечера, выпивали в «Билингве». Конечно, это был удивительный контраст с нашей школой. Нельзя сказать, что она была очень плохой, но я часто слышу, что у людей бывают теплые воспоминания об учителях, которые их вскармливали и с младых ногтей культивировали любовь к прекрасному, — всегда отношусь к этому с легкой долей недоверия и подозрения, потому что у меня такого опыта не было.

На философском факультете я понял, что образование может быть интересным. Оно не обязательно сопряжено с дисциплинарными санкциями, хотя, конечно, в университете они были, но не ощущались так остро. Я получил такой глоток свободы, а это была середины нулевых, когда вокруг все казалось хорошим и вольготным. Вообще, сам философский факультет не столько учит чему-то конкретному, сколько дает некий ящик с инструментами или компас, что позволяет в дальнейшем осуществлять навигацию по достаточно обширному полю знаний. Появляется такая эпистемологическая гигиена: что можно, что нужно читать, какие источники действительно авторитетные, какие авторы адекватные, а какие нет. Отчасти благодаря университетскому образованию, которое все-таки достаточно фундаментально, я не могу назвать себя автодидактом, то есть самообразование, конечно, присутствует, но многое было от факультета.

В университете большую роль играет среда: ты попадаешь в разношерстную, местами фриковую компанию и стараешься не отставать. На первых курсах у меня возник интерес к современному искусству, но опять же не столько из-за учебы, сколько из-за людей, в чью орбиту я попал. Я помню Вторую биеннале в Москве, во время которой проходила прекрасная конференция, куда приехали звезды европейской философии, например Джорждо Агамбен. Тогда же открылся «Винзавод» с громкой выставкой «Верю»; по ощущениям, начался какой-то подъем. Современное искусство практически не существует в отрыве от теории — сложно представить его без континентальной философии, без гендерных или постколониальных исследований. Все это сейчас прочно встроено в ДНК искусства.

Все это соотносилось и с моей специализацией: я учился на кафедре истории зарубежной философии и занимался современной французской мыслью, а именно Аленом Бадью. В 2006 году это еще было достаточно ново: он только становился известным в России, но уже имел широкую англосаксонскую славу за пределами Франции.


Я хотел заниматься актуальной философией, которая происходит прямо сейчас, и при этом французской, потому что учил язык. Я начал еще в школе с помощью тети, преподавателя французского языка, в университете взялся за него снова, а позже ходил во Французский университетский колледж при МГУ. Я был вынужден довести его до необходимого уровня, поскольку без него не мог написать ни одну курсовую. На русском было мизерное количество источников, большинство нужных текстов вообще не публиковались у нас. Так что язык я в основном выучил с помощью чтения. На философском факультете французский язык преподавался как средство профессиональной коммуникации, поэтому я знал слова «бытие», «субстанция», «сознание», но мог не знать, как сказать «подушка» или «ухо». Когда я понял, что есть французский помимо пыльных фолиантов, я начал добирать лексику самостоятельно. Читал художественную литературу — помню, меня тогда увлекла Юлия Кристева. Она интересовала меня как фигура французской феминистской теории и психоанализа, но выяснилось, что параллельно она писала детективы. В книге «Одержимость», например, расследовалось убийство, где женщине отрубили голову. Кино мне тогда было сложно воспринимать на слух, но я смотрел, как положено, режиссеров «новой волны».

Устный язык я всегда подтягивал в разговорах с носителями. Я говорю свободно на французском и английском, а на немецком пока не очень получается. Существуют прекрасные сайты, которые позволяют искать людей, жаждущих учить русский. Можно с ними встречаться и общаться по системе «полчаса один язык, еще полчаса — другой». Мне кажется, разговорный язык вообще невозможно развить иначе, чем через адресное общение. Английский я так и выучил практически полностью самостоятельно: брал учебник с заданиями Мерфи, читал газеты, старался больше общаться. Многие слова можно понять только контекстуально; если будешь просто переводить, то смысл теряется. Еще я совершенствовался с помощью телевидения: например, ежедневно смотрел шоу Стивена Колбера еще до того, как он заменил Дэвида Леттермана на CBS. Конечно, смотрел фильмы в оригинале, но это такой скучный совет. Моя медийная диета до сих пор на 80% состоит из иноязычных источников.

Если говорить о самообразовании, то для меня важнее «разучиваться» — если так можно перевести новомодное понятие unlearning. Часто нам надо не научиться новому, а избавиться от ненужного балласта: у кого-то это могут быть дурные привычки, но в более широком смысле речь о том, чтобы уходить от жестких установок мышления. Ты меняешь перспективу, оптику, начинаешь смотреть на ситуацию с других сторон — то, что русские формалисты называли остранением. Я не очень верю в человеческую природу и какие-то естественные склонности. Например, мой интерес к современному искусству — это скорее всплеск спонтанного любопытства, который перерос в нечто большее. Смена установки как раз позволяет уйти от того, что естественно, привычно, знакомо. Например, у Пьера Байяра есть книга «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали», где он проводит интересную мысль, что абсолютно непрочитанных книг нет. Вы не можете сказать, что не читали Пруста, если вся современная культура им пропит